Сегодня: Вторник, 26 сентября
Поставить закладку  |  Сделать стартовой
НАШЕ ВРЕМЯ - Еженедельная общественная газета
НАШЕ ВРЕМЯ - номер в лицах:
Сталин (3) Юницкий (2) Зюганов (1)
Первая еженедельная аналитическая газета Оглавление номера 213 от 05-05 февраля
Карта сайта |  Редакция  |  Реклама  |  Архив  |  Запасники  |  Опросы  |  sitemap

ТЕМА НОМЕРА

СТАБИЛЬНОСТЬ

СКАНДАЛ

ЗДОРОВЬЕ НАЦИИ

УМНЫМ

NO COMMENT

ЧТО БЫЛО

АВТОЛЮБИТЕЛЬ

ЭКОНОМИКА

ТехноМир

КАЧЕСТВО ЖИЗНИ

СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

25-Я ПОЛОСА: ИНТЕРНЕТ

КУЛЬТУРА

СВОИМИ ГЛАЗАМИ

ОБЩЕСТВО

Люди и Игры

АКТУАЛЬНО

ЛИСТАЯ СТАРЫЕ ГАЗЕТЫ

SkyWay - струнный транспорт

Что наша жизнь - игра!

АРХИВЫ. 1941

АРХИВЫ. 1949 ГОД

АРХИВЫ. 1950 ГОД

АРХИВЫ. 1951 ГОД

НАШЕ ВРЕМЯ по авторам:
поиск по сайту:


GAZETANV
Архив номеров:
№212 от 21 октября
SkyWay - наступает эпоха струнного транспорта

№211 от 21 июля
JetЛАГ – музыкальный коктейль высшей пробы

  Весь архив
НАШЕ ВРЕМЯ в интернете:
RSS трансляции
http://www.gazetanv.ru/rss.xml

 


ГЛАВНАЯ АРХИВ НОМЕРОВ №104 ЛИТЕРА
ВАЛИ-ВАЛА

Уступая давним просьбам наших читателей, Наше время открывает литературную гостиную. Благо возможность для заметной премьеры у нас появилась: блестящий рассказ известного прозаика Дмитрия Полякова (Катина). Итак,

 

Вали-вала


Город познакомил нас с тобой,
Город нам принес тоску-разлуку,
Он на наше счастье и любовь,
вали-вала,
Поднял окровавленную руку.

Городская песня




– Я пришел просить руки вашей дочери! – с порога выпалил студент лесотехнического института Егор Мотыгин – выпалил с какой-то почти дерзостью, как бы заранее отметая все возможные «но» и «не», – и сразу наткнулся на острые шпили мелких облачно-серых глаз, без удивления, но с колючим вниманием, уставившихся на него поверх круглых очечков. Егор сразу сдулся, покраснел и смущенно пояснил: – У вас дверь открыта… Вот я и пришел.
– Надо закрыть, – задумчиво произнес опрятный мужичок в синей, застегнутой до верхней пуговицы рубашке, и в завершение прерванного дела повесил на спинку стула пару аккуратно сложенных брюк. – А то если поэтому каждый станет п-п-прихо-дить, вали-вала, невест не напасешься.
После этих слов Егор больше не знал, что говорить, и то обстоятельство, что его тут вовсе не ждали, из воображаемого преимущества неожиданно обернулось какой-то неловкой дырой. Вмиг улетучились куда-то все заранее заготовленные блестящие фразы, мысли последовали за ними – оставалось стоять на месте и глупо озираться по сторонам.
Несмотря на то, что именно здесь, в этом обжитом пространстве, проходили дни и ночи любимой девушки, ничто не задевало его внимания – квартира как квартира, разве обстановка позажиточней, чем ожидал: ковры и хорошая мебель. Впрочем, поскольку вся эта накачанная им самим торжественность момента раздавила в нем способность к ясному восприятию реальности, перед глазами все немножко текло – да оно и понятно: не каждый день надумываешь жениться. Мужичок меж тем спокойно продолжал какое-то свое нехитрое занятие, содержание которого Егору было неясно да и неинтересно: он степенно передвигался по комнате, что-то переставлял, перекладывал с места на место, и при этом действовал подчеркнуто хмуро, как будто не замечал гостя. Это Егору было понятно: так ведут себя многие работяги, когда к ним пристают с досужими разговорами во время работы. Он и сам, в сущности, бывал таким, когда что-то делал руками, особенно когда навещал родителей, живущих под Костромой, и возился с покосившимся хозяйством стариков. Такое поведение даже приободрило его слегка.
– Ну чего стоишь, парень, в сенях? Иди в комнату, раз п-п-пришел, – прервался наконец мужичок и опять очень внимательно оглядел Егора с ног до головы.
Чуть вспотев и выдохнув судорожно, Егор ступил внутрь комнаты.
– Я серьезно, – заверил он. – Даша не против… Вернее сказать – за.
– Да слыхал я про тебя, слыхал, – неожиданно добродушно отмахнулся хозяин.
– Правда? – обрадовался Егор. – А ведь и я про вас – тоже!
– Дашка ничего от матери не скрывает. Ну, а мать от меня, как водится.
– Вот ведь как далеко зашло-то у вас, – сболтнул Егор и торопливо поправился: – То есть выходит, что все про всё уже знают.
На самом деле никто не подозревал о намерении Егора поставить ребром вопрос о женитьбе, да и сама Даша об этом пока не знала, хотя могла и догадываться.
Мужичок погладил себя по темечку, присыпанному легоньким седоватым пушком, и вдруг улыбнулся – да так просто, радушно, земно, что Егору и самому не удалось сдержать радостную улыбку на своем взволнованном лице – до того близким и понятным увиделся ему дашкин папка, словно из соседского огорода вышел. «Сварим кашу», – подумал Егор с какой-то счастливой хозяйственностью.
– Переобуйся, – повелел хозяин. – Мать полы мыла.
Егор поспешно шагнул назад в прихожую, стряхнул с ног свои в дым разношенные пыльные туфли и услыхал:
– Тапки надень кожаные. Там, слева, для гостей. Как звать-то тебя, жених?
– Егором! – тонко выкрикнул Егор, нагнувшись, чтобы натянуть на ноги тесноватые в общем-то тапки. – Егором Мотыгиным.
– Доброе имя, народное, – оценил мужичок, продолжая озабоченно, но с улыбкой на лице, ходить по комнате. – А то у нас теперь все эдики, денисы да джоны… пижоны. Тьфу!.. И фамилия тоже работная, трудовая. Хорошо. Как у нас: полдеревни – Плуговые, а другая – Коровины. Дашку нашу, значит, хочешь в Ммо-ма-мотыгину, вали-вала, переделать?
Он явственно заикался и помогал себе, похоже, этим непонятным вали-вала выбираться из речевых ям.
– Да нет, почему же? – смутился Егор. – Это как она сама пожелает. Мы это не обговаривали. Если захочет, может Синичкину сохранить. Чего ж Синичкину на Мотыгину? Не обязательно. Синичкина тоже хорошо. Это сейчас разрешается... А вы, надо полагать, Семен Кузьмич?
– Он самый.
– А Зоя Спиридонна, это самое?
– Вышла. В магазин пошла.
– В магазин?
– В магазин.
– За продуктами?
– Ну да. Хлеб, яблоки…
– Ага. Вот. Понятно. Гм.
Оттого ли что долго готовился, перебирая в голове всякие варианты знакомства с родителями невесты, а еще оттого, может быть, что таким важным казалось ему, не имевшему ни кола ни двора в благословенной столице (кроме койки в общежитии), произвести благоприятное впечатление на будущих родственников, но в ответственный момент голова его вновь опустела, как двор, с которого вымели все мысли. Без всякой к тому надобности Егор отметил, что хозяин был хоть и жилист, но уже сутул той особенной немолодой сутулостью, как если бы жизнь влепила ему крепкую затрещину, да такую, что как втянул он голову в плечи, так навсегда и остался. «Обстоятельный мужичок», – тоскливо подумал Егор, глядя, как тот, повесив брюки себе на локоть, отбивает стрелки ребром ладони. Вот Мишка Туроверов обычно просто кладет свои брюки под матрац и спит на них, чтобы не гладить, а сам Егор купил выходные брюки с немнущимися стрелками на рынке, очень модно смотрящиеся, из какой-то пластмассовой ткани в жеваную клеточку – гладить вообще не надо. Ему даже завидовали, но уж таких оригинальных штанов было не сыскать.
Егор вздохнул и смазал пот со лба сырой ладонью, опять вздохнул и приуныл. Во рту появился сухой привкус провала. Хотелось рассказать хоть чего-нибудь такое, чтобы понравиться, но не про жеваную же клеточку на брюках (и дались ему эти брюки!), а другого в голову ничего решительно не шло. О чем ни подумаешь – всё или про бутылку водки, лежащую в портфеле для упрочения торжества, или про забор, перестроенный им для родителей из старых досок, или про брюки.
Тем временем мужичок (это звание как-то особенно к нему шло) прервал свое занятие, вновь окинул Егора несколько удивленным глазом и даже снял и протер очки, словно намеревался поподробнее разглядеть незванного гостя, и вдруг горестно вздохнул сквозь не сползающую с губ улыбку.
– Ну что ж, садись, парень, раз пришел, в ногах правды нет, покалякаем, – сказал он сердито и радушно одновременно. И даже вынужденно как-то.
Егор быстро присел на стул в углу комнаты, хозяин встал перед ним, уперев кулаки в поясницу, и оба уставились друг на друга немигающими глазами. Не отводя глаз, Егор нагнулся к портфелю, открыл его и робко потянул за горлышко припасенную бутылку:
– Вот принес…
Но хозяин неожиданно решительно запротестовал, смахнув, наконец, с лица поднадоевшую приветливую улыбку:
– Это ты убери. Этого ни я, ни мать, ни Дашка, этого мы не любим.
– Да?.. – Бутылка моментально соскользнула назад в портфель. – И я тоже… Вроде полагается … вот и взял…
– Никогда н-не бери. Выпивающий что ли?
– Я? Нет. Только по праздникам.
– По праздникам разрешается, – наставительно заметил мужичок. – А нам с тобой до праздника еще познакомиться надо.
Не сходя с места, он зацепил ногой второй стул, ловко подтянул к себе и сел на него, чуть развалившись, но без важности или чванства, а как обыкновенный отец, озабоченный будущим своей дочери. Помолчал, нахмурился и спросил:
– Ладно, Егор, как жизнь мыслишь?
– Что? – не понял жених.
– Ну, жизнь мыслишь как? – повторил он, словно от перестановки слов вопрос становился понятнее.
– Это самое, – сказал Егор, – хорошо.
– Хорошо-то хорошо. Это нам всем приятно. А вот какая в тебе мечта имеется?
– Ну какая? Пожениться… дети там… внуки…
– Эх, Егор, – мечтательно протянул Семен Кузьмич, – разве ж это мечта?
– А что тогда мечта?
– Мечта – это… это такая штука бродяжья. Это ж одним словом не скажешь.
– Ну а как же тогда?
– Вот представь-ка себе: поле, лесок в окоёме… темнеет, потому что в нем елок и всяких других темных растений всегда очень много. А по небу облачки тянут – и такие, и эдакие. Всякое себе на уме. И вот так речка, прямо вот под тобою, прям так, зараза, сверкает алмазно, что дух захватывает. Птицы, сверчки. Деревня позади. Вот сидишь и смотришь.
Сказал и умолк. Весьма некстати из настенных часов донесся шерох и электронный голос прокуковал пять раз. Семен Кузьмич сидел прямо и глядел на Егора деревянным оком, как бы спрашивая его: «Понятен тебе мой интерес?», но Егор не понимал. Он хотел только жениться, рожать детей, внуков, и в этом искренне усматривал признаки нормальной людской мечты, понятной и приятной, как ему думалось, любому. Однако что-то сказать было надо, и он сказал:
– Мда-а.
Мужичок встрепенулся от звука голоса и заулыбался, довольный:
– Или вот еще. Идешь по селу. Смеркается… А? Хорошо? Вот чего хорошо-то!
– Да, – подтвердил Егор, – хорошо.
– Выходит, ты меня понимаешь, парень? – обрадовался Семен Яковлевич и даже, возбудившись, вскочил с места. – Вот так идешь… Эх!
И прошелся по комнате, будто по сельской улице, вечерком, по передам, мимо изб, усадеб соседских, выкидывая ноги перед собой расслабленно, лениво, а ноги-то – в сапогах! Откинул со лба незримые космы. Всё представил, как наяву!
– Вот – мечта! – объявил он, хлопнул в ладони, дал чечетку и добавил с оттенком легкого недоумения в голосе: – А ты га-га-говоришь, вали-вала.
– А что? – жалобно удивился Егор.
– Видишь чего-нибудь?
– Где?
– Мечта – это когда видишь. Ну посмотри: вот река, вот небо. Видишь? Поле желтое. Трактор в поле – тыр-тыр-тыр. Тыр-тыр-тыр. Слышишь?
Не думал Егор, что отец у Дарьи с такой причудью, но деваться некуда, каков уж есть, поэтому сказал:
– Да.
– Ну. Слышишь, а не видишь. Надо видеть.
– Не вижу, – честно признался Егор. Его вообще отличала предельная честность во всем, даже в самой малости, и оттого трудно было ему заставить себя признать то, чего на самом деле нет.
– Ну вон же поле, речка. – Мужичок схватил Егора за руку и потащил к окну. – Глянь, сколько неба, а? А под ним лес, речка.
– Вы знаете, Семен Яковлич, гаражи вижу и детскую площадку. Все. Нету полей.
– Ну как же нету, родной? Ты сам-то откуда будешь? Городской что ли?
– Да как сказать… Из Шарии под Костромой, может, слыхали? У нас там город – не город, село – не село, а так, что-то между.
– Ну и как там у вас?
– Вот… – Егор задумался. – Забор родителям поставил. Из старых досок. Нулевые затраты, получается.
«Ну, про забор сказал, водку показывал, осталось про брюки», – уныло подумал Егор.
– Это хорошо, это здорово! Это нам близко! Вот ты когда про забор думаешь, у тебя вот тута, – он смял пятерней рубашку на груди, – тута вот елозит?
Егор честно задумался и неуверенно ответил:
– Кажется… елозит.
– Ага! – Семен Кузьмич аж подскочил на месте. – Елозит! Елозит! А говоришь, мечты н-н-нет, вали-вала. Ну давай, подумай.
– О чем?
– Есть у тебя в Шарии леса?
– Есть.
– А поля?
– Тоже есть.
– Чего ж ты мне голову-то морочишь?! Леса есть, поля есть, а мечты, значит, нету? Человек без мечты не может. Он без мечты сухой, как па-па-полено, вали-вала. Ну давай попробуем еще разок: поле видишь?
Егор зажмурился и представил себе клеверное поле, расстилавшееся сразу за огородом соседки.
– В-вижу, – ответил он, не раскрывая глаз.
– О-от! А речку?
Где-то на горизонте поле сползало в узкую речку Темь.
– И речку вижу, – почему-то завопил Егор.
– Ну вот! А говорил, что мечту не видишь. А теперь открой гл-глаз-за, вали-вала.
Егор открыл.
– Видишь теперь это всё?
Ври не ври, а правда вот она, и Егор понуро ответил:
– Нет, теперь не вижу.
– Эх, ты! – Семен Кузьмич вытянулся в струнку и выдавил воздух через трепещущие от возмущения ноздри. – Да как же тебе дочь родную отдать, раз ты мечты не понимаешь? – возопил он надрывно, и даже руки поднял, как бы призывая небеса взглянуть на такое безобразие.
– Хорошо, хорошо, – засуетился Егор, ужасаясь тому, как уже дает первую трещину его даже еще не состоявшийся брак, – давайте опять попробуем. Вот поля…
– Ну что поля, – разочарованно махнул рукой будущий тесть.
– Нет-нет, поля, – Егор закрыл глаза и опять увидел клеверное поле, в котором мальчишкой любил болтаться по вечерам, выискивая под травой ужей и лягушек. Это было необыкновенно красивое поле, оно меняло цвет на протяжении дня, и если утром выглядело несколько полиняло, гармонично сливаясь в единый цветовой пучок с небом, березовыми рощицами, с прорезавшими его полевыми дорогами, с крышами домов, такими же выцветшими под горящим солнцем, то к вечеру оно делалось синим, чернильно синим, почти светящимся в темноте, противоречащим всей окружавшей его природе, почти выпирающим из потемневшей природы как нечто чужое, отдельное и загадочное.
– Отчетливо вижу поля, – сообщил Егор и перешел к речке. Речка была обычная, но в ней водились тритоны. А тот, кто осмеливался залезть в ледяную проточную воду, весь день испытывал чувство свежести и подъем сил. Так что и речку Темь Егор увидел отчетливо. Что же касается неба и тракторов, да и всего, что было вокруг – от трепещущих листьев на березах до осеннего ветра, пихающего со всех сторон, от веревочных качелей между двух сосен до дурманного запаха еловой смолы, вплоть до родителей и переделанного забора – все это так и хлынуло ему в сердце, как весной, словно впервые осознал он со всей полнотой то, что знал лишь по отдельности, да и то далеко в детстве, и он честно сказал:
– Вижу! Всё вижу, Семен Кузьмич!
Для него это было большой неожиданностью, и когда открыл глаза, то по-прежне-му видел поля, леса и речку с тритонами.
– Ну вот, – почти выкрикнул будущий тесть, указывая во двор, – что ты теперь там видишь?
– Поле, – сказал Егор,
– А в поле чего там?
– Трактор!
– А еще? – не унимался Семен Кузьмич.
– А всё вижу: речку, поле, небо, всё.
– Ну вот, – вздохнул Семен Кузьмич, – а я не вижу.
– Как так? – опешил Егор.
– А вот так. Знаю, что все это там есть, а не вижу больше.
Нависла угрюмая пауза.
– Покинула меня моя ме-ме-мечта, вали-вала, – удрученно пояснил хозяин. – Ушла, залетная. А мечта – это ж радость. Разворачивается шире, шире… А там глядишь, жить заманчивей. Теперь-то ты понимаешь, почему не могу я здесь больше?
– Что так? – ничего не понял Егор и сел на стул.
– Пока видел деревню, мог в городе, а как перестал видеть – крышка! Пора назад.
– А… а Зоя Спиридонна?..
– А что Зоя Спиридонна?
– Знает?
– Ну.
– А мы… как же… это самое… Я пришел просить руки… А вы?..
– А я в деревню. Вот так. Я же не знал, что ты придешь? Если бы знал, повременил. А ты пришел, я уж собрался. – Он опять схватил себя пятерней за грудь. – У меня тут, знаешь, все перегорело, одни головешки. Город этот – видеть не желаю! Стены эти, машины. Воздуху нет! Тесно мне тут, душно. У меня в деревне свояк – лучше однополчанина. Сестра жива, племянница. Что я там, работы что ли не найду?
– А здесь-то, в городе?
– Люди, вали-вала, люди не те. Людей нету. Лес.
– Ну как же лес… Все в город стремятся.
– А я хочу встать пораньше и глядеть, как коровы на заре в стадо идут. В поле хочу, чтоб ужи там, змеи… ну, всякая пресмыкающая вещь. Люблю это всё. Деревенский я – и крышка.
– Хорошо, ну а Даша как же?
– А про Дашу ты правильно спросил. Хорошая она девушка, добрая. И ты парень неплохой, как погляжу. Потому как деревенскую кость, ее всегда заметно. И мечта у тебя имеется. Это главное. Значит не пропадет наша Дашка. Верно, мать? – вдруг спросил он, глядя через плечо Егору.
Егор порывисто оглянулся и с испугом заметил в сумраке прихожей тихую фигурку, притулившуюся где-то меж вешалками и зеркалом. Её бы и не видать было из комнаты, если бы не платочек белый, чистенький, с аккуратным узелком под подбородком, каким обычно повязывают голову старушки. Егору стало не по себе оттого, что не заметил у себя за спиной появления дашиной мамы. Мама стояла на месте, как изваяние, и теребила кончик платка. Егор открыл было рот, чтобы представиться, но его опередил Кузьмич, который бойко шаркнул мимо него и огорошил супругу:
– Зять твой будущий, во как!
Не сказав ни слова, старушка передвинула кончик платка к глазам.
– Егор, – бодро вставил Егор и… поклонился.
– Уезжаешь, Семен? – как будто не видя гостя, слабо всхлипнула мама.
– Да, мать, всё, крышка, вышло мое время. Собрался уже, чего уж. И ты перебирайся.
– Да как я квартиру-то брошу? – плачущим голосом отвечала она. – А Дашку?
– А на Дашку теперь у тебя прав нету.
– Чего ты мелешь? Чего ты такое мелешь, отец?
– Гляди! – Кузьмич подпихнул Егора к супруге. – Вот он, жених! Зять твой будущий!
Наконец, дашкина мама выплыла на свет и оказалась хоть совсем еще и не старушкой, но по виду совершеннейшим «божьим одуванчиком»: маленькая, худенькая, скулас-тенькая; несмотря на сдвинутый на лоб платок, чем-то неуловимо похожая на дочь; с печально распахнутыми аквамариновыми глазами, по-детски беззащитными на, возможно, даже когда-то красивом, но теперь уже увядающем, исплаканном лице, – она сразу вызвала у Егора прилив жалостливой симпатии, какую часто вызывают бесприютные старушки. И как противно стало ему за желание понравится, словно он претендовал на жилплощадь.
– Какой такой зять? – не поняла она и уставила на Егора свои печальные глаза.
– А нас, мать, теперь не спра-ашивают, – развел руками Кузьмич.
– Да я ж как раз и пришел спросить! – воскликнул Егор, не ожидавший от Кузьмича такого нейтралитета.
– Это что ль, жених что ли? – словно разглядев, наконец, гостя, чуть надвинулась на него мама. В голове Егора возникло облачко нехороших предчувствий, и он невольно распрямил плечи.
– Егор, – повторил он неуверенно.
Мама окинула его с ног до головы недоверчивым взглядом и поджала губы.
– Не согласна я, – обнаружила она нежданную твердость. – Считаю, рано Дарье замуж идти,
– Да какой же рано? – изумился Егор, покрываясь испариной. – Она ж моложе меня всего-то на год.
Но то ли туга была на ухо мама, то ли не желала его слышать, но обратилась опять к Семену Кузьмичу:
– Кто это такой? Мы его не знаем.
– Это жених, – Кузьмич нагнул к ней свое волосатое ухо. – Не слышишь что ль?
– Я вижу, что жених. Но мы его не знаем. Нет моего согласия.
– Могу представиться, – сказал Егор и, помолчав, добавил: – Егор.
– Это мы уже слышали, – услыхала его, наконец, мама, – это нам известно. А кто ты таков будешь, Егор?
– А вот Семен Кузьмич говорил, что вы все про меня знаете, что вам Даша про меня говорила.
– Даша-то говорила, да я не больно слушала, – отрезала мама и направилась в кухню с непримиримым видом, но на полпути вдруг повернулась и спросила: – И где вы жить собираетесь?
– А жить они здесь могут, мать, с тобой, – вступился Кузьмич и поймал благодарный взгляд Егора. – Я ж уезжаю, так что места хватит. А если и ты ко мне пожалуешь, то у них с Дашкой не жизнь, а хоромы ба-бу-будут, вали-вала.
– Да ты никак уж и согласие дал, отец?
– А что? И дал. Чем не жених? У нас с ним особый разговор был.
– Конечно, Зоя Спиридонна, – оскалился в натужной улыбке Егор, – у нас с Семеном Кузьмичом разговор уже был, и мы, кажется… поговорили. Да, Семен Кузьмич?
– Ну! – цокнул Кузьмич поощрительно, обнадеживающе похлопал Егора по плечу и вернулся к распахнутому чемодану, из которого торчали аккуратно уложенные сорочки и брюки, а сбоку свисал штепсель от какого-то прибора.
– И не беспокойтесь, – продолжал Егор, глядя в спину маме. – С Дашей все хорошо. Она искала пуговицу на земле. От жакетки. Я ей помог. Так и познакомились. Да уже больше года… А что рассказывать?
Помедлив немного в сомнении, мама покачала головой, махнула рукой и прошла на кухню. Егор остался стоять неприкаянно.
– Подай пиджачок мне, – велел Кузьмич, и Егор охотно ринулся к стулу, на спинке которого висел серый шерстяной костюм.
– И таранта же у меня жена, – хмыкнул Кузьмич. – Чечетка. А сердце доброе. Сам понимаешь, дочка у нас хоть и взрослая, а все равно ребенок.
– Да я понимаю, понимаю, – с горячностью откликнулся Егор. – И мне б тоже жалко было дочь замуж выдавать.
Сказал и наткнулся на внимательный взгляд Кузьмича.
– Да я не то хотел сказать. Если бы дочь у меня была, тогда только…
– Ладно, ладно. Мы с тобой уже поговорили. Вот и л-л-ладно, вали-вала. Пора мне, поезд.
Вошла мама с подносом в руках, на котором рядком были выложены рулеты из баклажан. Печальные глаза ее набухли слезой. Руки с трудом удерживали поднос.
– Вот вы тут без меня уже все решили, – всхлипнула она. – Все обсудили, поговорили, по рукам, значит, ударили. Дашку пристроили. Теперь это так делают? А Дашка сама где? Ее теперь не требуется? Меня отец от жениха запирал, а тебя Семен в шею гнал, потому что любил. А ты? Пришел незнакомый человек – и пожалуйста, бери дочь, а мне в деревню надо, коров пасти, так что ли?
– Да я… – завел Егор, но мама оборвала его:
– Да знаю я, что ты Егор. А что ты, Егор, умеешь делать?
– Он, между прочим, своим родным сам забор выправил. Из старых досок. То есть даром, – заметил Кузьмич уважительно.
– Да я в лесотехническом учусь, рядом с Дашей, – в отчаянии поведал Егор. – У меня стипендия. И работаю еще, да-а, в одной компании документы правлю. Хватает.
По щекам мамы потянулись слезинки.
– Поешьте вот, – хмуро кивнула она на поднос.
– Сами готовили? – угодливо поинтересовался Егор, насаживая на вилку рулет.
– Какое! В кулинарии брала.
– Это что, заместо поллитра? – с оптимизмом спросил Кузьмич, присоединяясь.
– Заместо, заместо. Еще тебе поллитра на дорогу, бродяга ты этакий.
В воздухе повис дух согласия и примирения. Установив поднос на стол, мама присоединилась к застолью, всплакивая и сморкаясь. Рулеты быстро закончились, а скоропалительные разговоры вокруг женитьбы разгорались снова и снова, и уже никто не возражал против такого вобщем-то положительного зятя, умного и с уважением, каким ему и надлежало быть. Решали где и когда быть свадьбе, что давать на стол, надо ли много гостей или ограничиться родственниками. Кузьмич звал гулять свадьбу в деревне, на воздухе, мать возражала, да так и не решили ничего, согласившись обсудить эти темы в присутствии Дарьи, а также порешили, что маму Егор станет звать мамой, а Кузьмича Кузьмичом.
Прощались наскоро, но сердечно: Кузьмич торопился на поезд.
– Ну, давай, парень, – протянул он крепкую пятерню. – Не забывай.
– Не забуду, – заверил Егор.
– И вот еще: когда станешь в окно глядеть, увидь поле, лес, речку, всё увидь, понял меня? Всё! С этим жить забористей, п-па-арень, вали-вала. Эх-х, ты!
Мама сказала, что проводит Кузьмича до поезда и сразу вернется, а там, глядишь, и Дарья придет, а Егору наказала сидеть дома и ждать их, как близкому теперь уже родственнику, на которого не страшно оставить квартиру.
Егор ликовал. Он прошел взад-вперед, подражая Кузьмичу, как будто по деревенской улице, сунув руки в карманы и глубоко вдыхая свежий лесной воздух.
– Всё вижу! – выкрикнул он. – Всё!
Теперь жизнь наладилась. Теперь оставалось только выть от счастья.
Егор откинул занавеску, открыл дверь и вышел на узкий балкон. Вдохнул полной грудью добрый воздух убывающего лета. Внизу показались дашины родители. Сверху они выглядели совсем мелкими. Кузьмич ступал тяжело, сгибаясь под весом рюкзака и чемодана, который ему, как умела, помогала нести хрупкая, маленькая, сгорбленная Зоя Спиридоновна. Сердце сжалось в груди Егора. В памяти всплыл образ базаровских старичков. «Вылитые», – подумал он с щемящей грустью. Так он стоял и следил за ними, пока оба не скрылись за поворотом. А когда скрылись, закинул руки за голову, распрямился и посмо-трел на солнце.
В полутора метрах на таком же балконе стоял, навалившись на перила, крупный усатый мужчина в майке и в подвязанном с уголков мокром носовом платке, положенном на бритую голову, жмурился и курил. Заметив Егора на соседнем балконе, он от нечего делать сказал:
– Жара сегодня целый день, спасу нет.
– Да. Жарко.
– В городе тяжело. Вот у нас в деревне, там легче.
– А вы тоже из деревни?
– А ты?
– Я – нет, а вот мой будущий тесть из деревни. Уехал только что.
– А-а, – понимающе протянул мужчина и задумался. Потом спросил: – А кто тесть-то?
– А мой, – отвечал Егор.
– Странно, – удивился мужчина и выпрямился. – У Петра вроде нету детей. Бездетный он, бобыль.
Егор вежливо улыбнулся:
– Не знаю, про какого Петра вы говорите, но моего тестя зовут Семен Кузьмич.
– Вот тебе раз.
– Что?
– Эва, так Семен Кузьмич – это я.
– Ничего себе, – покачал головой Егор. – Бывают же совпадения. Может, и дочка у вас имеется?
– А как же? Дашка. – Мужчина отбросил недокуренную сигарету. – А ты кто такой будешь?
Егор остолбенел:
– Я? – непослушными губами переспросил он хриплым шепотом. – А я ее жених.
– Еще чего! Никаких женихов у нас нету. Дашка институт не окончила, жених!.. А ты вообще что там делаешь?
– Я в гостях, – просипел Егор, обмирая.
– В гостях у Петра? Так он только позавчера в Крым уехал, в санаторий.
– А-а… ппп, – только и смог сказать Егор.
– Это как же ты в гости к нему без него пришел? – с нарастанием в голосе чеканно поинтересовался мужчина.
Егор почувствовал, как слова застряли у него в глотке, но все-таки выдавил, не понимая себя и не слыша:
– Вали-вала!..

   
стр.20 // ПОЛЯКОВ Дмитрий
Полное оглавление номера


ГОЛОСОВАНИЕ
Кто главнее?
Путин
Вот этого-то я и не могу понять...
Ответ - в Конституции
Медведев
посмотреть результаты
НАШИ ПАРТНЕРЫ

|

Взгляд из Америки: очаги терактов по-прежнему имеют северокавказскую прописку
В докладе американского госдепартамента о распространении терроризма в мире в 2011 году, который ежегодно направляется в конгресс США, указывается на то, что очаг террористической опасности в России по-прежнему концентрируется на Северном Кавказе.

Атеисты и верующие – актуальное противостояние ХХI века
Закон, предполагающий уголовную ответственность за оскорбление чувств верующих и осквернение святынь, был внесен в Госдуму.

Казахстан: войска стреляют в мирных людей
Сегодня более 3000 человек собрались на мирный митинг на главной площади города в центре Жанаозеня.

Долг платежом красен
Конфликт с российским дипломатом произошел в провинции Конфликт с российским дипломатомв Китае. К нему применили насилие и задержали в одном из офисов во время оказания помощи двум российским гражданам. Последних, в свою очередь, из того же офиса уже пять дней не отпускают китайские партнеры.

Слушается дело об убийстве Свиридова
В Мосгорсуде слушается дело шести уроженцев Северного Кавказа, которые в ночь на 6 декабря затеяли на улице потасовку, в результате которой был убит болельщик московского «Спартака» Егор Свиридов.

Юрий Кукин
У каждого поколения должны быть свои герои. Это, конечно, громко сказано. Тем более, когда при упоминании таковых, в первую очередь, возникает специфический голос, нехитрых несколько аккордов под гитару и удивительное человеческое обаяние. Сразу вспоминается дурацкое: «Хороший парень – это не профессия».

Премия Леонида Вышеславского – А. Зараховичу и Г. Фальковичу.
В Киеве состоялось пятое по счету вручение уникальной поэтической премии имени Леонида Николаевича Вышеславского «Планета поэта» (русская и украинская номинации). Л.Н. Вышеславский – личность легендарная, человек, которому Григорий Петников в 1963 году передал звание «Председатель земного шара».


Издательский дом "Наше время" © Издательский дом "Наше время"
Все права защищены
(495) 951-39-05
Правовая информация об ограничениях | sitemap | Статьи